Литература - это система отражений и заимствований. Зеркала, как замечено, взаимно искажают отражения. Приставьте, если есть желание, к чужому зеркалу свое, и чудесным образом родится новая, доселе неве(ви)данная реальность. И она увлечет взгляд по нескончаемым запутанным коридорам в какую-то стародавнюю, докрещенско-вечерочную магическую действительность. Впрочем, будет в таком поползновении и что-то неприят-ное, святочно-блудливое, - в баню, в баню, подальше от образов... И, тем не менее, лите-ратура - и стихи в особенности - это всегда нечто ускользающее, призрачное, сомнитель-ное. (Путь в Зазеркалье труден и полон опасностей); но... тут уж либо рискнешь пройти скользкими местами, либо - довольствуешься общими. И снова - как посмотреть...
Книга Бориса Рыжего - это взгляд, погруженный в многомерное пространство зазер-кального мира, рассказ об ощущениях смотрящегося в зеркало: решавшегося, решившего-ся и - посмотревшего на себя человека.
По-спилберговски жутковатая история взаимоотношений с собственным виртуальным двойником. Двойником, совершенно серьезно претендующим на индивидуальную свобо-ду (жуть в том, что - не без некоторых оснований...): по сути, бесконечное выяснение, кто чьим двойником является. Лирический герой "коверкает язык иностранным", виртуаль-ный - пьет "Русскую", "шмонается по паркам" и "бездельничает". Такое совмещение не-совмещаемого - взаимно мучительно и трагично и грозит опасным слиянием. Особо отме-тим: автор не обременяет читателя экзистенциальными сценами с агитационным, морализаторским "душ-ком", все предлагаемые на суд иллюстрации - жизни, любви, смерти - в идейно-оценочном плане нейтральны, что говорит об известной тонкости, деликатности, своего рода заботе о чита-теле.
Перефразируя Георгия Иванова, автор, кажется, имеет сказать нам гораздо более того, что говорит. Того, что он в состоянии выразить. И не в умении говорить на поэтическом язы-ке, конечно, дело. А в том, что смысл поэтического высказывания всегда воспринимается в уже подвергшейся изменениям форме (влажно блещет тяжелое зеркало); фраза написан-ная обычно не равна фразе прочитанной. Может быть, по этой причине поэт, желающий быть не только услышанным, но и понятым, вынужден порой нести сущую околесицу: "Та-ра-ра-рам, - пишет Рыжий в одном из стихотворений, - та-ра-ра-ра"... Ахинея, глупый литературный приемчик, "вычурная поза"? Отнюдь нет - чистой воды лирика: внешне распущенная, безалаберная, приблатненно-залихватская, подчас просто-таки есенинская, внутри она - подлинная и живая.

Не забывай, не забывай
игру в очко на задней парте,
последний ряд в кинотеатре,
ночной светящийся трамвай...

Удивительно, но именно речь зазеркального пасана, бегло волокущего по фене, а не го-лос лирического персонажа, портящего зрение за чтением книг, становится обворожи-тельной. Да, кривляющаяся, страстно пытающаяся нравится, беспардонно сыплющая суждениями по любому поводу - она очаровательна без поводов, без видимых причин... Видимые причины - ей просто отвратительны, она - вполне самодостаточна, и при том, что осознает себя довольно смутно (аккурат чтобы рассуждать, признавать-ся и хмелеть от восторга), - она неподражаемо легка:

Две сотни счетчик намотает, -
очнешься, выпятив губу.
Сын Человеческий не знает,
где приклонить ему главу.

Те съехали, тех дома нету,
та вышла замуж навсегда.
Хоть целый век летай по свету,
тебя не встретят никогда.

Голос подлинного героя можно расслышать лишь в отдельных стихотворе-ниях, очень смутно, очень редко, очень ненадолго. Однако последний текст книги - это соло, призванное возвестить нам о том, как, зачем и какой ценою добывался мучительный опыт, ставший достоянием каждого читателя, способного отличить банальное нытье от беспощадной самоиронии:

Я вышел из кино, а снег уже лежит,
и бородач стоит с фанерною лопатой,
и розовый трамвай по воздуху бежит -
четырнадцатый, нет, девятый, двадцать пятый.

...Всему виною снег, засыпавший цветы.
До дома добреду, побряцаю ключами,
по комнатам пройду - прохладны и пусты.
Зайду на кухню, оп, два ангела за чаем.

Неожиданная, эффектная развязка, блистательное па (оп-па?) на прощанье...

Василий Ковалев