ЛИТЕРАТУРНО-ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ПРОЕКТ На главную



 

 

Сочинительство в наши дни мало чем отличается от молчания, поскольку и то, и другое уже не предполагает отклика, обязательной обратной связи. Сочиняющего так же не замечают сегодня, как и молчащего. Не то чтобы на него совсем уж не реагируют - ведь реагируют же на нищего, сидящего с протянутой рукой, ему иногда даже подают - но с ним не обязательно вступать в разговор. А если сочинитель слишком сложен, то контактировать с ним ещё и небезопасно для самооценки. Вдруг общение обнаружит твою некомпетентность, неготовность к разговору на требуемом уровне?

Когда и если ожидания мгновенно не оправдываются, читателю тем более не хочется надолго задерживать внимание на сложных текстах.

 

Давид Раскин как раз такой автор, который писал способные поставить в тупик, порой отрицающие сами себя, сложные тексты - сложные не столько с технической стороны, сколько с точки зрения их внутренней логики, связей и смыслов.

 

Процитирую три стихотворения.

 

 

***

Во сне увидел собственную смерть.

Под утро - около восьми - пришла

По почте или, кажется, с курьером

Повестка с приглашением прибыть

На заседание, и был в конце

Указан точный адрес и маршрут.

Пошел на остановку - этот номер

Не значился на вывеске трамваев,

Но тут бесшумно подкатил вагон

И некогда раздумывать - садись!

И только все, кто был на остановке,

Не двигались и не были слышны

Их разговоры. Двери запахнулись.

В салоне было тесно и темно.

Казалось, шел трамвай через туннель,

Дрожал и был, скорее, электричкой.

И время шло - никто не выходил

И только прибавлялось пассажиров.

Мелькали в окнах сорные поля,

Платформы и дощатые заборы.

Все время пахло дымом и резиной.

Светлело, только скорость нарастала.

И, помнится, еще томила руку

Свобода от забытого портфеля.

И кто-то по трансляции сказал,

Что поезд прибыл на конечный пункт.

Терялись рельсы, уходя в тупик.

Настолько был замусорен пустырь

Или настолько свалка заросла,

Что взгляд скользил по ржавому железу,

Разорванным журналам, клочьям пленки,

Крапиве, иван-чаю, лопухам.

Поодаль, справа, молча нависал

Пустой скелет разрушенного дома,

В который все ушли через пролом

В глухом торце, хотя идти туда

Никто не принуждал. И было тихо

И так же одиноко, как всегда.

 

Помедлил. Солнце пряталось за дымкой,

Стоял расплывчатый и ровный свет

И мягкое тепло. Потом присел

На мшистый камень бывшего порога

И понял вдруг, что это - навсегда.

А дальше - темнота и непричастность

И скука. И почувствовал себя

Летучей мышью на гнилых стропилах...

 

 

 

***

Как в детстве знаешь о смерти:

это будет не скоро и, главное, не со мной,

Как в старости знаешь: скоро,

со мной, и это страшно на самом деле.

Так же слегка, по касательной, вспоминаешь путь, так сказать, земной

и переводишь его на язык,

которым все мы так и не овладели.

 

Много там было неточностей,

недоделок, уступок, поводов для стыда,

больше всего случайностей,

притяжений и волн в непонятном поле.

Дело не в том, что все мы проходим, не оставляя следа,

дело в том, что наши следы

совсем не зависят от нашей воли.

 

Несомненны лишь время и место. Всё

остальное условно или почти

не обязательно. Закономерности достаются мемуаристам.

Всякое знание постепенно теряется на пути,

отчасти торном, отчасти, как говорится, тернистом.

 

 

 

***

Нет ничего холоднее одинокого фортепьяно,

Звучащего то ли в записи, то ли в прямом эфире,

Дальше любой звезды, гораздо страшнее и шире

Кровавой полоски заката, проступающей из тумана.

 

В космосе звук никогда не бывает полностью чистым.

Холодно в комнате. Ночь подступает неслышно и скоро.

Мужество одиночества дается только солистам,

Страхом веет от безымянного и безмолвного хора.

 

Словно царит во вселенной лишь одна ледяная константа.

Если б душа и была – она бы насмерть продрогла.

Нет никого. Ни композитора, ни музыканта.

И от глухой пустоты отделяют лишь тонкие стекла.

 

На мой взгляд, за «мрачностью» текстов Давида Раскина стоит не «грех уныния», не малодушное сетование, а, напротив, сопротивление – мужественное, принципиальное, и эстетическое, и этическое. Его поэзия - это не жалоба на несовершенный, равнодушный и несправедливый мир, а отказ участвовать в подмене сложного простым, трагического утешительным, честного иллюзорным.

Сдержанный холод его стихов - это не эмоциональная бедность. Это лексическая скупость и логическая сосредоточенность, точность, свойственная петербургской акмеистической традиции. У Раскина нет театральных жестов, эффектных «красивостей», зато есть «углекислый холод грамматических форм». Технически он мог бы быть тёплым, но он не стремится понравиться, не жаждет никого растрогать, не считает тёплое честным – особенно там, где речь идёт о смерти, о памяти, о времени, о смысле.

Смерть в процитированных мною стихах - это не густой и сочный готический ужас, напротив, она полупрозрачна, прозаична, полностью лишена ажиотажа. Это материальная фактура распада, увиденная глазами историка-архивиста, если угодно, патологоанатома человеческого существования, который не способен вылечить, но обязан поставить точный диагноз. Архивист понимает, что его труд, возможно, не будет востребован, понят (в конце концов любой труд будет забыт), однако он, как честный, рефлексирующий свидетель-летописец, продолжает четко и скрупулезно фиксировать все, что попадает в его поле зрения. Разумеется, нельзя не вспомнить стихотворение Николая Заболоцкого «СОН»:

 

Жилец земли, пятидесяти лет,

Подобно всем счастливый и несчастный,

Однажды я покинул этот свет

И очутился в местности безгласной…

 

Оба текста строятся на схожей сюжетной рамке, но предлагают принципиально разные философские ответы и опираются на разные поэтические оптики. Заболоцкий смотрит на смерть как натурфилософ, ищущий в ней растворения в вечном Мироздании, Раскин смотрит как экзистенциальный свидетель, фиксирующий распад и пустоту.

У Раскина присутствует ещё и мотив инерции, пассивного подчинения маршруту («некогда раздумывать - садись!»), финального превращения в «летучую мышь на гнилых стропилах» - как фиксацию бессмысленного итога.

У Заболоцкого описывается величественная космическая архитектура, где материя хотя и первична, но не враждебна. Даже мальчуган-двойник «Был больше материален, чем духовен». Герой не боится раствориться в этом беспредельном космическом пространстве, потому что видит в этом не постигаемую утилитарным умом, но высшую форму бытия.

У Раскина мы видим не беспредельное Мироздание, а фрактально повторяющиеся обломки цивилизации. Смерть в данном случае не растворение в Вечном, а окончательное «навсегда» - в пространстве мусора и «непричастности». У меня, например, возникают ассоциации ещё и с космическим мусором, засоряющим околоземное пространство. Ну чем не патологоанатомический диагноз Духу Времени?

В строчках о том, что «наши следы / совсем не зависят от нашей воли» содержится указание на объективные законы истории и человеческой психики (в особенности коллективной), смысл которых, разумеется, полностью непостижим, что, однако же, их не отменяет.

«Мужество одиночества даётся только солистам, / Страхом веет от безымянного и безмолвного хора» - это аристократическая, а не депрессивная позиция: лучше быть одиноким солистом, чем раствориться в «безопасном», рефлекторно обманывающим себя хоре. Это прямой выпад против мейнстримного «позитивчика», который только и бывает что валовой - как национальный продукт, игровые сервисы, IT -услуги.

Как уже было сказано, Давид Раскин принадлежит петербургской традиции, для которой характерна «горизонтальность мировосприятия», когда любая точка пространства равновелика другой. Отсюда его внимание к свалкам, пустырям, «сорным полям», трамвайным тупикам. Но это не любование мусором, а отказ от привычных, предсказуемых классификаций: смерть, пыльные кусты малины, архивная пыль и «иван-чай» вдоль рельсов пригородной электрички - вполне равноправные элементы бытия, поскольку бытие проявлено во всём. Однако, во-первых, это всё в данном случае слишком уж неизбежно перекликается с апокалиптическими образами Андрея Тарковского (возьмем хотя бы «Сталкер», «Ностальгию») и вызывает аллюзии антропологической катастрофы, по Мамардашвили. Во-вторых, что-либо может обрести поэтический смысл только тогда, когда поднимается над профанной, уравнивающей всех и вся плоскостью пошлости и безвкусицы, когда существует (пускай незримая) эстетическая, даже сакральная вертикаль и иерархия контекстов. Незримость, ускользающая неочевидность этой вертикали есть свидетельство честности и по-человечески вполне понятных, преследующих чуть ли не каждого сомнений.

Это один из парадоксов поэзии Раскина: разоблачая (срывая ложные маски, раздевая) профанное, текст чудесным образом порождает сакральное – однако в очень современной и одновременно с этим архаической редакции. Это сакральное недогматично и не бинарно, оно не способствует делению мира на добро и зло, красоту и уродство. За первозданной целостностью и внешним аморализмом словно бы стоит древняя, глубинная мощь Яхве, подвергшего чудовищным испытаниям слишком предсказуемого, благочестивого и смиренного Иова. Что и спровоцировало рост сознания последнего, и подарило абсолютно новый опыт и оптику. Иов когда-то отдувался за наивность и прекраснодушие всего человечества. Но стал ли его опыт опытом большинства? Вот это вряд ли!

Действительно, далеко не каждый читатель способен уловить эту трансформацию. А для меня это и есть пример срабатывания трансцендентной функции, преодолевающей расщепление на оптимизм и пессимизм, порождающей качественно новый многомерный символ, не сводимый к механической сумме противоположностей.

Впервые я познакомился со стихами Давида в 1987 году и сразу был впечатлен ими. Разумеется, у меня как у молодого автора возникло желание вступить в диалог с этой изысканной, уточенной поэтической системой. Давид неоднократно выступал в качестве оппонента на обсуждениях моих подборок. И я процитирую пять собственных текстов, написанных под влиянием поэзии Раскина. Тем более что он отзывался о моих стихах порой вполне одобрительно и всегда очень трезво-профессионально. По-моему, подобная перекличка любому автору была бы приятна.

 

***

Эта жизнь рассчитана на медленное умирание.

Грязноватый мучнистый снежок – ее выкормыш.

Не скажу почему, но в распаде есть странное обаяние,

Примиряющий, расслабляющий проигрыш-выигрыш.

Эти кухни убогие с увядающими репродукциями –

Боттичелли, Руссо, Ренуар, засиженный мухами.

Тараканьи деньки ползут, будто впрямь крадутся они

Прямо в вечность – с глазами бесцветно-мутными.

Будто там, за чертой, есть признанье всем гениям,

Болтунам, шизофреникам, графоманам, баловням

Молодежных редакций, их стихотворениям,

Удалым натюрмортам, похмельным жалобам.

Будто там им простятся любые выходки,

Обещанья зачтутся, авансы, обеты трезвости,

Будто там их поймут – на последнем выдохе –

Ах, какая трагичность, мол, в бесполезности!

Ах, какая отверженность, Боже мой, и непонятость!

Ах, какое геройство и нищее одиночество!..

Ни рисунка, ни строчки, ни имени не запомнилось.

Ни мольбы, ни иронии, ни пророчества…

Эти ночи помятые, циклодольно-аминозиновые,

Эти окна больничные, диссидентские диспуты.

Снег на клумбах, ноябрь, да кусты осиновые,

И ремонт уж прошел – все щербинки закрасили, все знакомые выступы.

Алименты взысканы, износились жены, все дети выросли.

Все любимые замужем, ожиревшие.

Отчего же стишки еще? Может быть, от сырости –

Виновато-бледные, скучноватые, посветлевшие.

 

 

 

***

Среда, среда, середина недели, среда, зима.

Два чудовищно долгих дня впереди
                но уж виден в конце просвет.

Толкотня в метро, хорошо бы сесть и закрыть глаза. Кутерьма, тюрьма.

Уклониться б, думаешь, обесточиться, раствориться, сойти на нет,

 

Капитулировать, помешаться, улетучиться или, став

Неодушевленной вещью, под спудом лежать в пыли.

Ошибаешься ты, однако, тебе говорят, не имеешь права, иной устав

У ревнителей  этой холодной, суровой, скупой земли.

 

Вставай, вставай, поднимайся, не спи – и вперед, в снегопад, на лед,

И до победы, до коматозной, безоговорочной, ровной, слепой черты!

Не горюй, возрадуйся, говорят, не увиливай, все пройдет –

Неуловимо, обыденно и бездумно –

                до тошноты.

 

А еще, говорят, бесстрастие, непривязанность ни к чему выручают тех,

Кто решил избавиться от отчаянья и надежды,

                то есть оптом от всех проблем,

Кто свободен сердцем, легок и сух, как пустой орех,

Не боится смерти, не плачется, не нудит – «почему?», «зачем?»

 

Открываются двери, закрываются… Осторожно!

                Осторожничать смысла нет.

И цепляться не за что. Эскалатор, улица, полутьма, дома.

День глумливо, скаредно, начиная с серого, не меняет цвет.

Посредине вечности – все еще среда, бубнишь, все еще зима.

 

 

 

ЧЕРНОТА НОЯБРЯ

 

Чернота ноября порождает необходимость пристально вглядываться вперед.

После пяти вечера, особенно в непогоду, преобладают оттенки, но не цвета…

Между тем, все равно не заглянешь в будущее, каждый следующий поворот

Повторяет однажды пройденный – по-видимому, неспроста.

 

Лишь уставясь угрюмо под ноги, чувствуешь, что, пожалуй, идешь…

В остальном движение больше похоже на плавание во сне.

Если сеется что-то с неба, то не манна, не благодать – безразличный дождь,

Если что и сбудется из прогнозов – так это снег.

 

Ощущаешь при этом спину как-то явственнее остальных частей

Тела, ибо нечто, покуда невнятное, шевелится сзади всей своей широтой.

Так боец, не заметив потери отряда, вышедши из гостей,

Словно дух, навсегда сливается с гиблою темнотой.

 

Третий глаз позволяет видеть моментами то, что скрывает мгла –

Стены, окна, стены, окна, призраки – а более никого.

Птичий крик, зародившись в дереве, долетает медленно до угла

И потом исчезает, сворачивая за него.

 

И твои шаги свернут в отвесную емкую черноту.

Дай-то бог за границей скупого света остаться самим собой

Да еще почувствовать благодарность – за щедрость и доброту

И за то, что кто-то нажал наконец «отбой».

 

 

 

ПРИБЛИЖЕНИЕ. ВОЗМОЖНОСТЬ

 

Как будто мягкие и негустые люди,

А также очень тонкий наблюдатель

Присутствуют в пределах помещенья.

Никто из них не делает упора

На форме тел, величине предметов,

На освещении, на звуках. Душновато.

Но это не принципиально, как и всё,

Да, всё – нет смысла множить список.

И тем не менее за окнами метель.

Темнеет. Все хранят молчанье.

Ничто ни с чем не обещает сходства.

Не надо больше к выводам стремиться.

И только снег, тяжелый, рыхлый, вязкий…

В дальнейшем – вновь загустеванье мыслей,

Цеплянье, косность, поиск пониманья,

Сентиментальный важный разговор

И две бутылки отченашей водки.

Мы в этой карусели столько лет,

Тысячелетий – в поклоненьях Богу,

В заискиваньях, жертвоприношеньях!

Друг другу причиняем столько боли

Лишь для того, чтоб чувствовать живыми

Себя и ощутимыми других –

Через убийства, слёзы, секс, касанья.

… Ты этим все испортишь, дорогая!

Нельзя ли по-другому?.. – Нет, нельзя!

 

 

 

НА ЭТОМ СВЕТЕ

 

Как будто кто-то ходит наверху…

Но всё на этом свете объяснимо.

Так, вероятно, жизнь проходит мимо,

Себе под нос бормочет чепуху.

 

Кто, кроме нас, на этом свете есть?..

Нет никого! Одни на этом свете,

Покуда живы, бродим по планете,

По комнатам, роняя стулья, честь…

 

Соседи спят, и балки не скрипят,

Пуста мансарда, не влетают птицы

В чердачное окно… Но чьи-то лица

Ночами в окна темные глядят.

 

Неправда! Это ветер и листва,

И туч бегущих контуры, и ветви.

Но если мы смежаем в страхе веки,

То слышим непонятные слова.

 

Должно быть, трубы по ночам поют.

Иллюзий акустических обманы

Мир создают какой-то зыбкий, странный,

Разоблачая ложный наш уют.

 

А так-то всё понятно, всё стоит,

Расставленное кем-то изначально.

Зачем тогда так странно и печально

На нас из тьмы привычный быт глядит?

 

PS. В процессе дискуссии, связанной с мировоззрением Давида, прозвучала мысль о его принципиальной противопоставленности религии и идее существования Бога. Однако я вновь хочу подчеркнуть, что дела обстоят намного сложнее и парадоксальнее, чем может показаться на первый и даже на второй взгляд. Высажу предположение: Давид Раскин, скорее, отрицал в своих текстах не саму идею Бога (в конце концов почему бы ей не быть, хотя бы как одной из версий?), а её конкретное воплощение в виде ортодоксии, догматизма и, скажем так, внешней обрядовости, экзотеричности. В его поэтической логике понятие Бог уходит в область табу именно потому, что эта идея слишком захватана и протёрта до дыр.

Наверное, не случайно мне вспомнился один из давних разговоров по поводу эволюционизма и креационизма. Кто-то из присутствующих заявил, что если бы существовал Бог, он бы не стал терять столько времени на эксперименты с динозаврами. Я возразил, не отвергая саму идею эволюции, что время в данном случае измеряется не астрономической протяженностью, а наполненностью. Давид согласился с этим.

Да, формально эпоха динозавров насчитывает сотни миллионов лет, но это, образно говоря, очень разреженное, неплотное время. А если столь длительный подготовительный отрезок был необходим для того, чтобы перейти с утилитарно ориентированного вектора существования на неутилитарный вектор развития сознания? Разве не это мы наблюдаем со всей очевидностью, опираясь на данные антропологов? Появившиеся на Земле млекопитающие становились все сложнее и сложнее, и, наконец, возник мозг кроманьонца, способный решать не только задачи выживания и размножения и выигрывать в межвидовой конкурентной борьбе, но и оценивать неутилитарную эстетическую составляющую бытия, его красоту. Время сделалось более плотным. В один и тот же отрезок стало вмещаться огромное количество принципиально значимых, неоднообразных, немонотонных событий.

Если обратиться к текстам Раскина, то в них, на мой взгляд, присутствует огромная и значимая «фигура умолчания», в которой, как мне кажется, можно обнаружить два намека или следа доказательства допустимости бытия Бога: вектор стремления к сложности и гармонии, проявляющий себя в виде физический констант и эстетического чувства, и существование подразумеваемого, хотя и не достижимого на практике совершенства. Если бы всё было не так, тогда бы Давид не говорил, что поэзия должна быть красивой (ни в коем случае не красивенькой!). Но он настаивал на этом, и его стихи как раз отражают эту красоту. Красивыми, при соответствующей настройке оптики и таланте, могут стать даже приметы распада. Тарковский самым убедительным образом показал нам, как это может выглядеть. Иначе и Раскину было бы незачем писать столь изысканные стихи. Любой может сам удостовериться в том, как это работает – от стихов Давида исходит обаяние. Когда их читаешь, понимаешь, насколько трагически красив наш суровый, богооставленный и несовершенный мир. В них погружаешься так же, как в миры «Сталкера» и «Ностальгии».

«Фигура умолчания» в данном случае - это «золотой стандарт», подразумеваемое совершенство, сама идея о котором чрезвычайно важна для искусства в целом. Совершенство необходимо как цель, как критерий, как ориентир, хотя оно и недостижимо. Там, где эта идея исчезает, верх одерживают безвкусица и пошлость. Собственно, это и есть логическое завершение постмодернизма, который Раскин категорически не одобрял.

«Фигура умолчания» для меня перекликается с пустотами, которые использовал в своих стихах Геннадий Айги. Слова являются частью смыслового пространства, реперными точками, но важно не только то, что сказано, а то, о чем невозможно сказать словами. Работа по достраиванию лежит уже на подготовленном читателе. Если он не способен на это, текст теряет свою многомерность, он превращается в сообщение, в информацию.

Обратите внимание, как, всячески избегая эмоциональности, Раскин создает в своих текстах итоговую эмоцию тоски по недостижимому совершенству. Только тогда, когда есть представления, пускай и смутные, о том, как должно было бы быть, появляются и тоска, и смирение в связи с тем, что этого нет и не будет никогда.

Настойчиво, из текста в текст, воспроизводя эстетику безблагодатности, Давид предлагает нам всем увидеть работу одного из диалектических законов, а именно, закона отрицания отрицания. Для меня это ещё и иллюстрация юнгианского понятия энантиодромии, восходящее к Гераклиту, гласящее о том, что любая крайность сама порождает свою противоположность. В этом-то и заключается парадоксальность, загадка его поэтической логики: отрицая одно, он тем самым утверждают прямо противоположное.

Да, и вот сейчас я сделаю совсем уж странное заявление, разумеется, не претендующее на роль доказательства: сколько я ни отгонял от себя ощущение незримого присутствия Давида, оно упорно возвращалось. Его душа, существование которой он, вероятно, отрицал, находится там, куда живущим вход закрыт.

Что ж, предположим, теперь Давид знает, как оно там все устроено. Но может ли он подать знак? Лично для меня таким знаком было абсолютные спокойствие и уверенность, которые я испытывал перед своим коротким выступлением. Как если бы я получал поддержку извне. Почему я должен отмахиваться от спонтанно возникших ощущений, от нетривиального опыта (да и что, кроме собственного опыта, мы вообще имеем в наличии, когда сталкиваемся с критическими экзистенциальными вызовами)? Вот я и не отмахиваюсь - это мой выбор.

 

 

НА ГЛАВНУЮ ЗОЛОТЫЕ ИМЕНА БРОНЗОВОГО ВЕКА МЫСЛИ СЛОВА, СЛОВА, СЛОВА РЕДАКЦИЯ ГАЛЕРЕЯ БИБЛИОТЕКА АВТОРЫ
   

Партнеры:
  Журнал "Звезда" | Образовательный проект - "Нефиктивное образование"