Что творим мы — не ведаем сами,

Представляя живой интерес

Для того, кто нас видит в экране

Голубых и прозрачных небес.

Катя Яровая

 

 

Королева

Лет с четырнадцати, когда проявились идеальные пропорции ее небольшой фигуры, она всегда была самой красивой в любом обществе, в любом возрасте – и в 20, и в 40, и в 60. «Королева», - говорили за ее спиной.

В юности она любила разогнаться на велосипеде, отпустить руль и лететь, раскинув руки, как крылья. Такой ее увидел Маленков во время визита в Румынию и велел привести к себе. Когда привели, сказали, что она будет вознаграждена. А она хотела выйти замуж за самого способного мальчика в школе, Давида Джерасси, и сказала Маленкову об этом. Давид об этом еще не знал. Она держалась свободно, чувствуя, помимо исходящей от него тяжелой волны вожделения, искреннее любование ею, которое не позволило бы ему причинить ей горе. Она и вышла за Давида Джерасси – а куда бы он делся? От нее ни один мужчина никуда не делся бы. Они уехали в Нью-Йорк. Она первой из женщин стала ездить на велосипеде с мотором, позже на мотороллере – муж выписал его из Европы, в Америке легких мотоциклов не было. Беременная сыном гоняла по улицам и хайвеям, а в голове звучали Lieder Шуберта, которые она пела, когда недолго брала уроки вокала.

Со вторым мужем ее познакомили в кинотеатре. На следующий день он сделал ей предложение. Во время войны он прятался от немцев у лесника в Польше, потом ушел на восток и вернулся на родину с Советской Армией, а потом тоже уехал в Нью-Йорк. Он был врач, умный, обеспеченный человек с хорошим характером. С ним было легче, чем с Давидом. Но он был намного старше, и в 70 лет она вторично овдовела.

В разговоре с невесткой и молодыми подругами теперь говорила: я лучше знаю, я дольше жила! Но когда познакомилась с 40-летним аргентинцем, забыла, что дольше жила. Она платила за частную школу его дочери, купила машину с откидным верхом. Летела с Хорхе по шоссе, ветер трепал волосы, как в молодости, когда она гоняла на мотоцикле. Она чувствовала себя молодой-молодой и влюбленной, как тогда, когда страстно желала выйти замуж за Давида Джерасси. Когда вышла за Хорхе, семья от нее отвернулась. Но ей было все равно, она была счастлива, азарт переполнял ее, хотелось мчаться наперегонки со временем, побеждая его – она всегда побеждала, была рождена победительницей – пусть летят и вьются по ветру волосы, пусть ветер щурит ей глаза, а солнце греет лицо. Впрочем, она все чаще носила шляпу с полями, чтобы не переборщить с загаром, ведь загар старит кожу.

Она надеется, что Хорхе ее переживет. А если все кончится, тогда она недолго еще поживет одна, вспоминая его, и Ежи, и Давида. Будет гнать от себя мысли о сыне и внуках, заведет собаку и назовет ее Шуберт. Или Маленков.

 

 

Помощь Водолея

Не зря говорят – за помощью идут к Водолею. Вот и президенты в трудные годы часто бывают Водолеи – у нас Ельцин, у американцев Линкольн, Вашингтон, Рейган... А я сама Водолей. И вот отдыхали мы как-то с сыном в доме отдыха в Гаграх, он тогда в 10-й класс перешел. Там такие домики в лесу, и у нас был свой домик, чистенький, симпатичный. По вечерам все ходили на танцы. Туда надо было по лестнице подниматься, сначала до небольшой полянки, а потом дальше по ступенькам до танцплощадки. Местные тоже туда приходили танцевать. А у нас среди отдыхающих были молодые пары из Петербурга, и вот они танцуют, вечер теплый, звезды, музыка, днем накупались, на солнце нажарились – ну и кровь играет, голову кружит, и вот смотрю – мужчины партнерш своих крепче прижимают, руки по спинам вниз поползли, один шею целует, другой в ухо дует. И вдруг меня как будто током ударило, неспокойно так стало, и я решила, что пора нам с Леней уходить. Лестницы уже фонарями были освещены, а на полянке между ними темно, и было мне страшновато, как будто за деревьями кто-то прячется.

Пошли мы, умылись – там надо было лесом идти к туалетам и душевым, тоже чистенько все было, хорошо. Леня лег спать, а я решила почитать перед сном. И вдруг в дверь стучат, настойчиво так. Я открываю – а там несколько пар наших, мужчины в крови, женщины плачут: «Помогите, нет у вас йода, бинтов? Что нам теперь делать?» Оказывается, их избили. Когда они спустились по первой лестнице на полянку, их там подкарауливали местные, и стали мужчин избивать. Женщины в крик, все пустились бежать, еле ноги унесли. Вынесла я свою аптечку – у меня все, что надо, всегда с собой – воду, полотенца, и стала им ссадины обрабатывать, а тут из леса выходит парень из местных, подходит к нашему одному и начинает задираться. Тот завелся, и вот, слышу, идет разговор на повышенных тонах, вот-вот в драку кинутся. Наш уже местного за грудки схватил. А у меня молнией в голове: «Ведь он же не один. Его вперед послали как провокатора, а если наши бить его начнут, дружки ему на подмогу придут, наверно, уже подготовились получше, вооружились». Я бросаюсь к ним, втиснулась между ними: «Да погодите вы, ребята!» А местному говорю: «Слушай, как тебя зовут?» И все засмеялись, так это было нелепо: они тут друг друга убивать собрались, и вдруг между ними влезла какая-то интеллигентная в очках и в ночной рубашке и хочет познакомиться. Местный тоже засмеялся, его Николаем звали. И я чувствую, как градусы в атмосфере пошли на убыль.

- Что случилось, Коля? Что они вам сделали?

- А че они тут понаехали с проститутками, бардак нам на танцах устроили! Там ведь и наши девушки тоже, мы здесь к такому не привыкли.

- Что ты, Коля, какие проститутки? Они же все со своими женами танцевали! Ну, молодые, на отдыхе, немножко забылись, бывает. Не думал никто, что другим это может не понравиться. Иди домой и друзьям своим объясни, что это женатые люди, никого обидеть не хотели. И уж теперь все будут знать, что у вас на танцах свои правила, и надо их уважать.

Он ушел, а потом и наши разошлись. Не успела я успокоиться, снова стук в дверь. Человек пять молодых женщин просят: «Пойдемте с нами в туалет, а то мы боимся». Пошли мы к туалетам, а темень такая, хоть глаз выколи. И снова что-то мне подсказало, что не надо туда ходить, присели мы в лесу. А утром в душевых и в туалетах обнаружили багры с крючьями и мотыги – это местные припасли, чтобы наших бить, и, видно, сидели там, сигнала дожидались. Вот так! Судьба нас всех ведет, кого надо – охраняет. А не постучись они ко мне тогда, все могло бы плохо кончиться.

 

 

Права маленького человека

Грегу четыре года, он живет в Алабаме – здесь его папа, защитивший диссертацию как инженер-электрик, сумел найти место ассистент-профессора. А мама у Грега программист, она везде легко находит работу, даже в Нью-Йорке нашла бы, если бы захотела, но папа там не смог устроиться в университет с перспективой получить постоянство.

Грег уже большой, он ходит в детский сад, а теперь чувствует себя совсем взрослым, потому что недавно у него родилась младшая сестренка. До садика он был Гришкой, и мама с папой так его и называют, а дедушка с бабушкой, когда приезжали недавно познакомиться с внучкой, стали называть его Грега – очень им нравилось, что внук у них теперь настоящий американец, и по-английски говорит гора-а-аздо лучше их.

Папы почти никогда нет дома, он все время на работе, особенно теперь, когда появилась Мария, или Манька, как ее называют родители. Манька очень нравится Грегу, но с ней не поиграешь – то она ест, то спит, то ее переодевают – и это быстро надоедает. Лучше играть самому.

В воскресенье утром он проснулся оттого, что Манька плакала. Грег пошел в спальню родителей и увидел, что мама носит ее на руках, пытаясь успокоить.

- Доброе утро, сына. Иди пока одевайся, Манька успокоится, и я приготовлю тебе завтрак.

Грег открыл комод, но не смог найти в ящике свои любимые шорты.

- А где мои зеленые шорты? – закричал он

- Не знаю, надень другие, – крикнула мама из спальни.

- Не хочу другие, хочу эти, с карманом на боку!

- У тебя все шорты с карманами.

- Но не с таким!

- Гришка, не кричи, так у меня Манечка никогда не уснет, подожди.

Ага, значит, он Гришка, а она Манечка, и раз она рёва, то ей все можно, а ему ничего нельзя. И Грег заревел, немного притворно, но очень громко, бросая игрушки об стенку и выкрикивая: «Все своей Маньке, а единственному сыну шорты не можешь дать!» Мама так его называет иногда – «мой единственный сын».

И тогда мама пришла и отшлепала его. «Ты что, не понимаешь, что я не могу сейчас искать твои шорты? Подожди немного, она уснет, и поищем вместе».

Мама вернулась в спальню и взяла дочку на руки. И только та начала засыпать, как раздался звонок в дверь. Мама вышла в прихожую.

- Кто там?

- Полиция! Откройте!

- Но я полицию не вызывала.

- Мэм, из вашей квартиры поступил звонок, вы обязаны нас впустить, иначе мы взломаем дверь.

В квартиру вошли двое полицейских и увидели красивую молодую женщину с грудным ребенком на руках.

- Мэм, мы получили жалобу на child abuse [1]. В квартире есть кто-то еще?

- Только я и двое детей.

- Где второй ребенок? Мы можем его видеть?

- Сюда, пожалуйста.

- Это ваш сын?

Увидев двух полицейских, Грег слегка струхнул.

- Это ты звонил?

Он молча кивнул.

- Расскажи нам, что произошло.

- Ничего.

- Почему же ты позвонил?

- Н-не знаю, – выдавил из себя Грег. На маму он старался не смотреть.

- А я знаю! – уверенно, почти весело сказала мама. – Пойдемте, я вам все объясню.

Она провела полицейских на кухню, вернулась и закрыла дверь в комнату Грега.

Через десять минут полицейские ушли. Мама отнесла Маньку в кроватку – та уже не плакала, она почему-то не испугалась полицейских – вошла к Грегу и присела на кровать.

- Ну, мой единственный сын, ты можешь мне объяснить, что произошло?

- А нам в пятницу воспитательница рассказывала про child abuse и сказала, что если мама или папа бьют ребенка, он должен сразу позвонить по этому телефону. – И он протянул ей бумажку с телефоном. – Вот я и позвонил.

- А ты знаешь, что может произойти?

- Что?

- Что тебя у нас заберут и отдадут чужим дяде с тетей. Ты этого хочешь?

- Не-ет! – теперь уже от всей души заревел Грег.

- Ну иди ко мне. – Мама поцеловала его. – Будем искать зеленые шорты или эти наденешь?

- Эти.

- Давай быстро, потом чисти зубы – и завтракать, а то уже совсем поздно.

Вечером папа сказал Грегу:

- Ну что, Гришка, будешь еще в полицию на нас жаловаться? Да не плачь ты, не плачь. Понимаешь, встречаются иногда такие люди, очень плохие люди, которые больно бьют детей, в том числе своих. Но это редко бывает, а у нас в семье такого не будет никогда. Сегодня мама тебя шлепнула по попе, потому что ты плохо себя вел. Тебе ведь не больно было, просто обидно. Ты пойми, маме сейчас трудно, ведь Манька совсем маленькая и глупенькая, а ты у нас большой и умный. И ей стало обидно, что ты никак не хочешь понять, о чем она тебя просит. Веди себя хорошо, и такое больше не повторится. Ты ведь знаешь, что мы тебя очень любим, ты наш самый любимый единственный сын, и мы тебя никому не отдадим. Но если ты снова позвонишь и пожалуешься на меня или на маму, тебя и вправду могут у нас забрать. Я серьезно говорю.

Потом папа взял книжку и стал читать ему смешные стихи про клоуна, потом про кошек, а потом Грег уснул.

В понедельник в детском саду воспитательница продолжила занятия по child abuse . Задавала вопросы, чтобы проверить, как дети усвоили материал, все ли поняли, как позвонить в службу защиты прав ребенка.

И тут со своего места вскочил Грег и закричал:

- Не верьте ей, ребята, не слушайте ее! Если вы будете звонить и жаловаться на своих родителей, то вас заберут у мамы с папой и отдадут чужим людям!

 

 

Кольцо

На Гражданскую Билл уходил от молодой, только что забеременевшей жены. Президент Линкольн начал эту войну, чтобы не дать южным штатам отколоться от союза. Еще Томас Джефферсон предсказал, что африканское рабство станет той скалой, которая расколет союз. Все и уперлось в конце концов в вопрос о рабстве. Споры шли о несправедливости пошлин, о лицемерии федерального правительства, запрещавшего ввоз новых рабов из Африки, но не гнушавшегося внушительными налогами, поступавшими от рабовладельческих штатов, которые потом вкладывались в строительство на других территориях. А рабы дорожали, и не каждому белому человеку они были по карману! Южане основали конфедерацию, создали новую, более справедливую, по их мнению, конституцию, и впервые в истории документально закрепили принцип превосходства белой расы нед черной. Этот «краеугольный камень» Конституции обосновывал возобновление работорговли, которая обеспечила бы рост богатства Юга.

Для президента Линкольна главным было сохранить союз любой ценой. Он пошел бы и на сохранение рабства, если бы это помогло сохранить единую страну. Но когда после больших потерь в первые два года войны новая мобилизация на Севере была встречена бунтами, Линкольн заговорил об освобождении негров как о втором рождениии свободы в Америке. Трудно заставить людей проливать кровь только за то, чтобы южане не качали права и платили налоги в казну, другое дело – сражаться за идеалы свободы и равенства , хотя негры сами по себе не пользовались симпатией северян тоже. Идеи, вдохновившие в свое время отцов-основателей США на войну за независимость от Великобритании, вызвали взрыв патриотизма. Хотя, если честно, и тогда все началось с нежелания делиться своими кровными с английской короной. Интересно, началась бы Гражданская война, если бы в Белом доме был Джордж Вашингтон или Томас Джефферсон? Ведь они, как и Билл, тоже были южными плантаторами. Джефферсоны даже приходились ему дальней родней: все владельцы плантаций в Вирджинии знали друг друга и за пару столетий успели соединиться семейными узами. А Авраам Линкольн, по понятиям Билла, был бесштанный северянин, хотя и родившийся на юге, готовый идти войной на своих соотечественников.

Билл ушел защищать свой образ жизни, свою плантацию, построенную его предками. Увы, конфедераты проиграли войну. Генерал Шерман проявил неслыханную жестокость в уничтожении южных городов, разрушил Атланту, сжег дотла Колумбию. Но когда Билл услышал о страшной резне негров на форте Пиллоу в Теннеси, где сводный отряд северян сдался в плен отряду Форреста, он засомневался и в правоте конфедератов.

Битвы и ужасы остались в прошлом, и солдаты как разбитой, так и победившей армий возвращались в прерванную войной жизнь. Билл шел домой со смешанными чувствами. С одной стороны, его там ждал маленький сын, с другой, молодая жена его не дождалась. Она умерла от родов. Во время войны ему удалось побывать дома, постоять перед могилой Бекки, подержать на руках маленького Билли. Многочисленные домочадцы, включая мать Билла и его старую няньку-негритянку, заботились о ребенке, но главную заботу о малыше взяла на себя двоюродная сестра Бекки Адель, совсем еще девчушка. Она дарила ему любовь и внимание, которые он получал бы от матери, будь она жива, – играла с ним, пела ему песни, ходила с ним гулять, помогала купать, укладывала спать. Никому он столько не улыбался, сколько ей. Возвращаясь в полк, Билл сказал Адель: «Бог нам тебя послал. Пока ты с ним, я спокоен за своего парня. Вернусь живым, в долгу не останусь».

Семьсот тысяч солдат полегло в той войне. Ему повезло, он вернулся. Как все были ему рады! А больше всех – маленькая Адель, которая вытянулась и стала совсем уже взрослой. Билл младший тоже стал самостоятельным, бегал по двору, оседлав деревянную палочку-лошадку, крепкий, смышленый мальчишка. Работы на земле и по дому было много, с раннего утра Билл-старший седлал коня и ехал по делам, и каждое утро Адель спускалась позавтракать с ним, а когда он возвращался, бежала навстречу, держа Билли за руку. И очень скоро Билл уже не сомневался, что нужно делать, и глаза Адель торопили его.

Он съездил в ближний городок к ювелиру, заказал обручальное кольцо, и уже через неделю оно было готово. Билл любовался кольцом, как любовался той, которой оно предназначалось. Бриллиант, окруженный маленькими рубинами, – тонкое колечко белого золота для ее нежной ручки, тонких пальчиков. Он представлял себе удивление и восхищение, с которыми она будет смотреть на кольцо, и как потом ее глаза засветятся любовью, когда она медленно поднимет их от кольца и посмотрит в его глаза. Как нежно порозовеют ее щеки, как поднимется грудь от глубокого вдоха! И когда его взгляд ответит любовью и нежностью сильного мужчины, готового отныне отвечать за ее судьбу, радость сильной волной окатит все ее существо, и он единственный все это увидит и будет счастлив, что подарил ей эту радость.

Билл спешился у бара, привязав лошадь у входа. Народу внутри было мало. Он сел к стойке и заказал виски. К нему придвинулся незнакомый мужчина, по виду бродяга. Разговорились. Оказалось, они воевали недалеко друг от друга. Бродяга был мелким торговцем с севера, но перед войной поселился в Южной Каролине, как раз в Колумбии. Собирался открыть лавчонку, а тут война, в которой он сражался на стороне южан. Теперь он шел на север, где жили его родные, надеясь там снова встать на ноги.

Билл достал из нагрудного кармана коробочку, обтянутую бархатом, и показал бродяге кольцо, рассказал ему об Адели. Они вместе выпили за малышку Адель и за ее долгую счастливую жизнь с Биллом, после чего тот вскочил в седло и рысью поехал домой. И вдруг лошадь понесла. Билл натянул поводья, пытаясь замедлить сумасшедший аллюр, но лошадь взвилась на дыбы и сбросила его. Нога застряла в стремени, он попытался ухватиться за него, взобраться в седло или освободить ногу, но лошадь тащила его, как будто обезумев. На ухабе его перевернуло лицом вниз. Одно плечо было вывихнуто, и рука бессильно волочилась по земле, другой рукой он пытался закрыть лицо... Только когда он перестал дергаться, лошадь успокоилась и пошла шагом. Нога Билла выскользнула из сапога, застрявшего в стремени, и он остался лежать на дороге.

Через некоторое время на него наткнулся бродяга, с которым они пили в баре. Бродяга перевернул его, приложил ухо к груди и не услышал сердца, только почувствовал через ткань коробочку с кольцом, лежавшую в кармане. Он достал кольцо, положил в карман брюк, а коробку выбросил в придорожную канаву. Чем дальше он шел, тем больше ныло у него под ложечкой, но не так, как когда ему хотелось есть или выпить, а как-то беспокойней. И он повернул назад.

В баре он рассказал, что случилось с Биллом. Все сразу повалили к выходу, чтобы поехать подобрать труп и отвезти его домой. Бродяга поколебался немного и, когда всадники уже собирались отъезжать, вытащил из кармана и отдал старшему из них кольцо.

- Вот, передайте невесте кольцо.

- Невесте? У Билла не было невесты, он был вдовец.

- Он собирался сделать предложение малышке Адель, он мне рассказывал сегодня и кольцо показал. Когда я его нашел, кольцо рядом валялось, видно, из кармана выпало.

Недоверие на секунду промелькнуло на лице старшего.

- Окей. Спасибо, что нашел и вернул. Передадим, конечно. Хотя что уж теперь...

- Пусть хоть память ей будет.

- Ладно, прощай. Ты куда путь держишь, если не секрет?

- Да вот, на север решил податься.

- Ну, вольному воля. Деньги-то есть у тебя?

- Руки-ноги есть, не пропаду.

- Удачи тебе.

- Вам также.

Всадники тронули коней, а бродяга махнул вслед рукой и продолжал путь на север.

 

 

Братья-славяне

Уже несколько лет я хожу в одну парикмахерскую и всегда стригусь у одной и той же женщины. Мне нравится, как она работает, и цены у них умеренные. И за все это время она не произнесла ни слова. Я пытался с ней заговорить, но она молчала, и я решил, что у нее, наверно, плохой английский – мне сказали, что она русская иммигрантка. И вот прихожу я к ней недавно, и – уж не знаю, что случилось, – но только она вдруг начала говорить. На вполне приличном английском! Рассказала, что приехала сюда из Казахстана с маленьким сыном, теперь он уже взрослый. Муж у нее был коренной сибиряк, она вышла за него против воли матери. Мать оказалась права – он пил, жизнь стала невыносимой, и она с ним разошлась. Так вот, представье себе – всё это время, что я сюда ходил, она думала, что я ее бывший муж! Оказывается, он как две капли воды похож на меня – такой же здоровый мужик, русоволосый, светлоглазый. Она решила, что он ее разыскал и приехал, чтобы шантажировать, или ребенка выкрасть, да мали ли что! Может, вообще убить – от него всего можно ожидать. Забавно, но моя жена называет меня иногда «русский медведь», хотя мои предки приехали в Америку из Польши. Видно, типичная такая славянская внешность. Кстати, я тоже водку люблю – и польскую, и русскую, хотя предпочитаю пиво, Budweiser мое любимое. Но, в отличие от ее бывшего, напиваюсь, только когда езжу с друзьями на рыбалку, при жене держу себя под контролем. Посмеялись мы с парикмахершей, я пообещал по дороге на работу завозить ей овощи со своего огорода – у меня всегда бывают излишки, я и сослуживцам своим каждое лето привожу – пусть ест с сыном свежее, экологически чистое, сейчас все на этом помешаны. В общем, мы с ней подружились. Но иногда я задумываюсь, что эта женщина должна была чувствовать все эти годы: раз в месяц к ней приходил ненавистный бывший муж, зная, что в публичном месте она не сможет устроить ему сцену и выставить на улицу, нагло усаживался в кресло и требовал, чтобы она его стригла, подравнивала усы, трогала его лицо, волосы, шею, уши! Это же чистой воды издевательство! Наверно, у нее внутри все клокотало, а в руках были острые ножницы, бритва... И вот парадокс: теперь, когда я прихожу к ней на стрижку и сажусь в кресло, мне немного не по себе. А раньше, когда, может быть, моя жизнь была в опасности, я был совершенно спокоен!

 

 

Дар Валдая

Пришли на кладбище помянуть еврея на 40-й день, не могли найти могилу. Все нервничают, вдова в слезах. Пошли в офис ругаться, что табличку с именем украли. Те позвонили, вызвали рабочего-гватемальца с машиной и лопатой, чтобы помог им могилу найти. И он сразу нашел: оказывается, табличка была на месте, но цветы в большом горшке, которые вдова на 9-й день принесла и в головах в землю врыла, не только не украли, как она ожидала, а наоборот, они так разрослись, что табличку загородили. Все обрадовались, вдова вытерла слезы. Гватемалец, отрабатывая чаевые, прокопал ложбинку вокруг холмика, чтоб его от других могил отделить.

У всех отлегло от сердца, а старший среди них за сердце схватился: жара, влажность такая, что не продохнуть. Неподалеку дерево большое росло, отошли они в тень, родственник вдовы мешок на дерево повесил и сумку поставил на землю. Достали разовые стаканчики, крекеры, грузинское вино, которое любил покойный и с каждым из них пил не раз, и выпили не чокаясь за упокой его души. Может, у евреев и нет такого обычая, зато душевно. Каждый из них по-своему любил его, и каждый будет думать о нем, представляя, что бы он им сказал в трудные или радостные для них минуты, если бы был жив. Он привез с собой в эмиграцию валдайский колокольчик, и, когда ему было уже тяжело говорить, колокольчиком подзывал жену. Сорок дней назад он покинул этот мир после долгих мучений. Теперь память о нем будет оживать в каждом из них и звучать валдайским колокольчиком.

 

 

Мася

Снег сменился дождем, и ничто уже не пахло так, как раньше.

Вокруг были ноги, много ног. Вот по-птичьи вышагивают высокие каблуки на длинных-длинных ногах. Если поднять голову, виден край юбки, а дальше не видно. Тяжело переваливаются толстые ноги в широких коротких сапожках, над ними колышется необъятная шуба. Если бы это было дома, ты бы вцепилась в эту шубу зубами, пока никто не видит, – ты уже так делала когда-то и получила за это от Хозяина по попе. Но сейчас не стоит рисковать, да и некогда. Надо спешить искать дом, еду, хозяев.

Хозяйка тоже иногда покрывает себя мехом и надевает сапоги, когда вы идете гулять, но она двигается легко, иногда даже бегает с тобой. Говорит при этом на уличном языке, короткими словами: go , sit , no , stop[2]. А дома чаще говорит с тобой на домашнем, который ты любишь: иди поешь – на кого ты там лаешь – лапочка моя – ах ты, дрянь такая – ну иди, поцелуемся. Когда на улице холодно, тебе надевают зеленое пальтишко. Зеленое идет рыжим, к тому же это цвет Ирландии, а ты чистопородный ирландский терьер. Носочки ты сразу невзлюбила, норовила стащить их с себя, и Хозяйка перестала их тебе надевать. И правильно, не такая уж ты неженка. Когда выпадает снег, каждую неделю Хозяин берет тебя с собой в лес. Он прикрепляет поводок к поясу, и вы мчитесь рядом по лыжне. Он размашисто скользит по снегу, а ты радостно бежишь рядом, изредка лая от избытка чувств...

Расшнурованные кроссовки с налезающими на них джинсами шаркают по мокрому асфальту. Одна нога поднимается, хочет тебя пнуть. Ты увертываешься, убегаешь. Ныряешь вместе с толпой вниз и оказываешься под землей. Среди множества чужих ног бежишь по долгому проходу и слышишь знакомую мелодию, ее часто играют Хозяйкины ученики. Но они играют на пианино, а этот человек держит на колене черный инструмент со складками в середине, то растягивая их в стороны, то сжимая. Пальцы бегают по кнопкам, на полу шляпа. Ты обнюхиваешь шляпу, чувствуешь запах, немного напоминающий дом, и садишься рядом, а человек продолжает играть. Люди бросают деньги в шляпу. «Смотри, Каштанка, как у нас с тобой бизнес пошел», – подмигнул баянист. Вот он играет твое любимое место, и ты поешь. Хозяйке с Хозяином нравится твое пение, и гости всегда смеются, когда ты поешь, а этот говорит: «Тихо, рыжая! Ты хорошая, но погонят ведь меня вместе с тобой. Иди, иди отсюда», – подталкивает он тебя, освободив руку из-под ремня баяна. Он тоже говорит на домашнем языке, но почему-то называет тебя Каштанкой, а не Масей.

Вокруг почти все говорят по-уличному, как Хозяйка с учениками, а некоторые – как рабочие, которые делали ремонт у вас в квартире. Иногда слышна речь, совсем не знакомая твоему слуху. А вот эта пара говорит, как любимый Хозяйкин ученик со своей худенькой узкоглазой матерью. Маленькие лаковые туфельки на тонких матовых ножках становятся на цыпочки перед большими грубыми ботинками, над которыми поднимаются узкие коричневые брюки.

Рядом останавливаются другие ботинки, над ними синие брючины со стрелками, на поясе висит кобура и что-то металлическое.

– You should take your dog away.

– She is not mine[3].

Человек с кобурой наклоняется к тебе, это женщина. Вообще-то они тебе больше нравятся, они добрее. Но эта пытается схватить тебя за ошейник! Ты уворачиваешься и со всех ног пускаешься бежать дальше по проходу. Прибегаешь на платформу и прыгаешь вниз, в широкую яму с рядами металлических полосок, разделенных столбами. Тебя оглушают крики, ты в панике спешишь к освещенной платформе на другой стороне, и вдруг, добежав до середины, слышишь грохот и видишь надвигающийся поезд. Делаешь шаг вперед и видишь приближающийся встречный поезд. Многогрудый вдох и – молчание на платформах, только слышен стук колес. Поезда уходят в темноту. Общий выдох облегчения, разноголосица.

– She ' s OK !

– Слава богу, жива!

– Est á bien[4]!

Ты выскакиваешь на противоположную платформу. «А я уж думал, все, мля. Ну чисто Анна Каренина!» – слышишь ты, пробегая к лестнице за чьими-то спешащими ногами. И вот ты на улице. Видишь странную собаку – идет на поводке, перебирая передними лапами, а вместо задних ног маленькая платформа на колесиках, поддерживающая тело. Но ведь так не бывает, не должно быть! У всех собак есть задние ноги! Тебе неприятно, тревожно, страшно. Очень хочется залаять, но ты умеешь сдерживаться, когда надо, – не зря ведь тебя водили в собачью школу. На первом уроке вас с Хозяйкой даже попросили уйти, чтобы не мешать другим – твой лай завел всех, и вести урок стало невозможно.

– Что так рано? – спросил Хозяин.

– Нас выгнали из класса.

– Почему?

– Мы лаяли.

– Ну, что ты лаяла, я не удивляюсь, но Маська – не может быть! Она же умница. Иди сюда, рыжик!

– Не ходи, не ходи к нему, Мася!

– Мася, ко мне!

И ты, не двигаясь с места, громко залаяла. А ночью, подремав на кровати, где ты обычно спишь с Хозяином и Хозяйкой, а сегодня спал он один, ты вышла из спальни и нашла Хозяйку на диване в гостиной. Ты легла рядом, потеснив ее сильным крепким телом, и заснула, согревая ее своим теплом.

А когда ты окончила школу и Хозяин с Хозяйкой пришли на специальную церемонию по этому случаю, им вручили твой диплом с наклеенной золотой звездочкой, а тебе повязали на шею зеленый платок-бандану. На обратном пути Хозяин сказал «теперь наша Маська доктор философии, не меньше» и обнял Хозяйку за плечи, а ты протиснулась между ними и несколько раз прошла туда и обратно, чувствуя боками их ноги. Где они теперь?

Вот собака-поводырь, ты таких видела раньше. Ты начинаешь ее обнюхивать, но она идет, как по команде «к ноге», не обращая на тебя внимания, а перед ногами, рядом с которыми она идет, со стуком мечется зигзагом палка. А эта маленькая белая собачка похожа на соседского Ская, твоего товарища по играм в Вайоминге, откуда вы недавно переехали в Нью-Йорк. Его полное имя – Beautiful Wyoming Sky[5], он веселый и глупый. А вот идет рыжая в зеленом пальтишке, как у тебя, и с сумочкой на боку – у тебя такой нет, ты тоже хочешь. Жаль, Хозяйка не видит, она бы тебе купила. А пальтишко твое осталось дома. Где же дом?!

Широкие ступени ведут вверх к красивому зданию с высокими резными дверями. Ты поднимаешься и видишь грязного человека в пончо, сидящего на ступенях. У хозяйки тоже есть пончо – яркое, красивое, оно пахнет духами и Хозяйкой, а у этого человека пончо из мешковины, с сильным человеческим запахом и целым букетом других. Он ест сэндвич. Ты садишься рядом и часто дышишь, глядя на него. Он вынимает из сэндвича кусочек ростбифа и протягивает тебе. Ты жадно хватаешь кусок. Дома тебе не дают такую еду, разве что гости, а дошкольницей ты иногда воровала ее со стола. Ты облизываешься. « Come[6]!» Нищий приподнимает край пончо. И вот ты сидишь с ним, щека к щеке, просунув голову в отверстие пончо. Нищий гремит мелочью в консервной банке. Прохожие бросают в банку деньги. «Not bad! Business is picking up, thanks to you Red Hair[7]!» Молодая девушка смущенно протягивает гамбургер: « This is for the dog[8]!». Нищий ловко перехватывает его, и гамбургер исчезает где-то в складках одежды под пончо. Ты греешь нищего и сама согреваешься, но тебе надоело сидеть неподвижно. «Time to move on, uh?